Современная проза

Всю книгу меня не покидало ощущение неправдоподобия — не того, которое бывает, когда знаешь, что это было, но не можешь поверить, что было настолько ужасно, что быть такого не может — было, знаю. А такого, когда автор пытается в чем-то убедить, а я не верю. Не верю в такую ситуацию в целом. Она кажется мне нарочито слезовыжимательной. Ах, как это прекрасно: дети врагов стали друзьями, дружба стирает все границы! Ах, как это страшно: отец был настолько слеп, что своими руками погубил своего сына. Не верю!

Бруно. Ну простите меня, поклонники книги, я знаю, что ему всего девять, он ребенок, но вокруг него что — вакуум? Он настолько глуп, что не может сложить 2 и 2 сделать элементарные выводы из происходящих вокруг событий? Я никогда не была девятилетним мальчиком, и не так хорошо помню себя в этом возрасте, но хотелось бы надеяться, что не все дети так беспросветно, паталогически глупы! Прошел год, а он забыл имена лучших друзей — это при том, что никаких особенных событий с ним не происходит, мозг не занят обработкой сложной информации.
Ну хорошо, появился у него новый друг ( кстати, видятся они каждый день, очевидно, в Освенциме не придают особого внимания охране заключенных ), но Бруно настолько сосредоточен на собственных переживаниях, что не видит и не слышит, как его "другу" больно и плохо. Больше того, когда Шмуэль неожиданно оказывается в его доме ( вот это совпадение! ), Бруно неслабо так его подставляет ( но потом ему, конечно, очень-очень стыдно). А появившиеся после этого синяки на лице Шмуэля, Бруно списывает на падение с велосипеда! Пожалуйста, скажите мне кто-нибудь, что таких детей не бывает.
А Шмуэль, кстати, мог бы и объяснить странному немецкому мальчику, что к чему, а не грустно молчать в ответ на его неуместные реплики. Может, и толк бы вышел.

Ситуация с переодеванием совсем странная. Ну конечно, сытый сынок начальника будет совсем незаметен на фоне изможденных людей. Зачем Шмуэль вообще затеял эту игру? Какая-то неоднозначаная ситуация. Спишу ее на неожиданно проявившуюся наивность еврейского ребенка, а не на тайный умысел. Для автора, пожалуй, это слишком сложный сюжетный ход.
А когда Бруно пропал, почему его одежду и сапоги искали аж целую неделю? Девятилетний ребенок каждый день туда-сюда ходил, а они еле это место обнаружили? И опять же охрана под вопросом: что это за точка на территории лагеря, где заключенный сидит часами, свободно встречается с кем хочет, общается, ест запрещенную еду, а при желании может поднять сетку, выйти и уйти куда глаза глядят?

В финале отец, конечно раскаялся. Без этого не так трогательно. Его вроде как должно быть жалко — не ведал он, что творил. И Бруно, конечно, тоже жалко — бедный мальчик случайно попал в самое пекло. Сидел бы лучше дома, всё бы обошлось, хэппи-энд. Ужас какой-то...

И вот еще что. Есть темы, на которые нельзя шутить. Темы, которые нельзя затрагивать бегло, в двух словах и как бы отчужденно. Эти темы очень непростые и горькие. Не трогательно-грустные, а по-настоящему тяжелые и страшные. О них надо говорить в полный голос или молчать. У Джона Бойна в полный голос не получилось.