Публицистика

Эх, где мои 16 лет?
А именно примерно в этом возрасте или чуть старше мне и следовало читать эту книгу. В те года, когда я и познакомилась с Серебряным веком, когда эти фамилии еще будоражили воображение, когда хотелось приобщиться с настроению того времени, к тем поэтическим течениям, просто постоять рядом, прожить с ними вместе несколько дней, сходить на чей-нибудь вечер. Тогда любая мелочь из общественного быта казалось очень важной. Тогда чужие ощущения можно было бы спроецировать на свои. А сейчас ... сейчас не выходит.
Читаю я эту девочку (да, она написала это позже, но я воспринимаю ее как девочку, ведь именно такой молодой она была, когда переживала эти мгновения), и не выходит у меня стать ею, притвориться хоть ненадолго. Такая она воздушная, романтическая с бантом этим. Очень смело не бояться своей наивности, нет, не могу. Уже не могу так просто восторгаться каждой черточкой поэта, вредная я, пытаюсь обвинять. Останавливаю себя, что не имею права, а все ж таки.
Не вышло у меня проникнуться атмосферой самого Серебряного века, выделяю я из него отдельных личностей. Вот Блок, он признан, он величина. С этим никто не спорит. В воспоминаниях же что о нем - да немного, по сути дела, лишь обожание и преклонение, ненавязчивое. За такт спасибо. Но и все.
Немного Белого и Сологуба, Кузьмина, тоже только внешнее, то, что было видно со стороны.
Мандельштам - я рада, как подчеркнули его, он был сам по себе, талант не из кружка, не из какого-то течения. Самобытный и настоящий. Это видно, это правильно. Он так и стоит в русской поэзии, особняком.
Ахматова, ее почти нет в книге, лишь немного, в самом конце, в книге прославляется Гумилев. Оба они - персоны в поэзии немаловажные. Хотя лично мне Ахматова все же ближе. Хотя она и прожила дольше, на ее судьбу выпало еще много испытаний, которые изменили ее стихи, поэзия перестала быть отвлеченной игрушкой, она стала отражать эпоху (впрочем, это спорное утверждение, о котором немало дискутировали поэты и многие считали, что искусство должно существовать ради искусства). У Гумилева не было этого шанса так подняться, поэтому и нельзя говорить, смог ли бы он его использовать или нет. Но то, что они конфликтовали и не сошлись вместе, это понятно. Гумилев хотел подавлять собой, а тут нашла коса на камень. Впрочем, тут возможны разные взгляды, и взгляд со стороны Гумилева автор и приводит в тексте.
Почему еще я немного холодна к этим воспоминаниям? Потому что автор их - женщина, со всеми ее недостатками: кокетливостью, желанием производить впечатление на окружающих мужчин. И это стоит за строками. Она - ученица Гумилева и подчеркивает это неоднократно. И сравнивает себя с его второй женой. И пишет о ней в уничижительном (слегка) тоне, как о маленькой капризной девочке. А мне жаль эту девочку. Она вышла замуж по огромной влюбленности, а любимой женой не была, была лишь ширмой уязвленного тщеславия. Я заглянула в вики, что же сталось с ней: вместе со своей дочкой умерла в блокадном Ленинграде. Две девочки, сколько бы ни было им лет, незащищенные своим благородным образованием, потерявшие отца и мужа, некому было о них заботиться, и они погибли, ненужные, забытые как старые сломанные игрушки. Впрочем, автор воспоминаний могла и не знать их судьбы, когда писала книгу.
И еще мне жаль, что Одоевцева не вела дневник. Она уверяет в своей прекрасной памяти, но увы, память - очень зыбкое вещество, даже когда она великолепна. читая стихи по памяти вы, иной раз, замените слово, да и запомните его, будете уверены, что так и было. А вспоминая встречи с людьми иной раз тоже в воображении подменяется какой-то эпизод. Сначала - а хорошо бы он на это ответил ... А потом уже и кажется, и в самом деле ответил. А уж через несколько десятков лет будешь точно уверена, что ответил именно так! Нет, не всегда, конечно, есть очень яркие сцены, сцены смущения, сцены восторга, которые четкой картинкой откладываются в памяти. Но пошедшее между ними часто бледнеет, затирается. Поэтому я и пожалела сразу, записывала бы она каждый диалог, каждый вечер ее с Гумилевым. Убрав наносное, было бы можно найти много интересных мыслей, диалогов. Я было одернула себя, что этот дневник не мог бы пережить тридцатые. Но затем узнала, что она эмигрировала. Вдвойне обидно, у нее был шанс спасти эти воспоминания, и она им не воспользовалась. На самом деле биографы, друзья, сами не пишушие стихи, подчас куда полезнее, когда вспоминают о поэтах. У них нет эгоцентризма, они направлены сразу на объект изучения. А Одоевцева все же считала себя поэтессой, талантливой личностью, хотя и не в таком глобальном размере. Так что у нее возможны и некоторые сознательные видоизменения материала, вполне возможны.
Что еще сказать напоследок? Эти мемуары были, несомненно, полезны, но глубоко меня тронуть не смогли. Все же написаны они были восхищенной девочкой, а не другом, наперсником. Не вижу я в них глубоких мыслей, идей, обсуждений. И не верю, что их не было, просто проскакивали мимо нее, не обращала она на них внимания, будучи влюбленной в поэзию. Оттого они и так бедны, несмотря на наполнение чувством. Хотя это мое мнение, которое может и измениться, может быть, книга просто попалась мне в руки не вовремя?